Дворец, в котором задержалась Belle Époque

Musée des Beaux-Arts Jules Chéret в Ницце
На холме Бометт, чуть в стороне от привычных маршрутов Ниццы, стоит один из тех домов, перед которыми невольно хочется остановиться.

Светлый дворец в духе итальянского Ренессанса с колоннами, лоджиями и широкой парадной лестницей выглядит почти неожиданно среди окружающей городской застройки. Сегодня здесь находится Musée des Beaux-Arts Jules Chéret - музей, который легко пропустить в городе, где культурное внимание обычно распределяется между Матиссом, Шагалом и бесконечной чередой выставок Лазурного берега. И совершенно напрасно.
В этом дворце удивительным образом сошлись две истории. Первая - история самой Ниццы, которая во второй половине XIX века превращалась в зимнюю столицу европейского света. Вторая - история искусства Belle Époque, сохранившего образы людей, для которых роскошь, театр, мода, музыка и светская жизнь были частями единого искусства жить.
Всё началось в 1878 году, когда княгиня Елизавета Кочубей приобрела большой участок на холме Бометт и затеяла строительство собственной резиденции. Кочубеи принадлежали к одному из старых и влиятельных родов Российской империи; к XIX веку эта фамилия была связана с высшей государственной службой, дипломатией и огромными состояниями. Но в Ницце интереснее увидеть не историческую фамилию, а конкретную женщину, выбравшую землю на Лазурном берегу и задумавшую здесь итальянский дворец.
Стройка, однако, затянулась. Прошло пять лет, а вилла всё ещё оставалась незавершённой. Терпение княгини, по-видимому, иссякло: в 1883 году она продала недостроенную резиденцию богатому американцу Джеймсу Томсону.
Томсон оказался человеком иного темперамента. Вместе с архитектором Константеном Скала он довёл строительство до конца и превратил виллу в великолепную светскую резиденцию, рассчитанную на размах той новой жизни, которой уже жила Ницца. Томсон не просто завершил строительство - он превратил виллу в одну из сцен, на которых Belle Époque играла свою самую блистательную роль.
И сцена эта была выбрана не случайно. После присоединения Ниццы к Франции в 1860 году и прихода железной дороги город менялся с головокружительной быстротой. Сюда приезжали не в отпуск - сюда переселялись на сезон. Русские великие князья, английская аристократия, американские миллионеры, промышленники, банкиры, художники и музыканты проводили здесь зимние месяцы, строили виллы, открывали салоны, устраивали концерты и балы.
Так рождался совсем иной Лазурный берег - ещё не летний и пляжный, а зимний, аристократический, космополитический. Ницца жила театрами, казино, карнавалами, цветочными битвами, музыкальными вечерами и бесконечными приёмами. Огромные состояния, накопленные промышленной и финансовой Европой XIX века, искали красивую форму. Они превращались в архитектуру, коллекции, одежду, музыку, портреты и всё более изощрённые развлечения.
Именно из этого мира выросла Belle Époque - «Прекрасная эпоха», которую принято заключать между 1871 и 1914 годами. Сегодня её легко свести к афишам Шере, огромным шляпам и дамам в длинных платьях. Но за внешней декоративностью стояла почти вызывающая вера в прогресс и в собственное будущее. Электричество, автомобиль, авиация, Всемирные выставки, новые состояния, новая скорость жизни - казалось, возможности современного мира безграничны.
А вместе с этим возникла удивительная потребность превращать жизнь в представление. Бал становился спектаклем. Светский портрет - публичным заявлением. Платье - почти биографией. А знаменитая актриса или певица впервые могла стать международной звездой, чьё лицо узнавали в Париже, Лондоне, Петербурге и Нью-Йорке.
Вилла Томсона была частью этого мира. Её парадные интерьеры - росписи, колонны, тяжёлые люстры, мифологические и неопомпейские мотивы - создавались для приёмов, концертов, банкетов и балов. Здесь богатство уже не просто демонстрировалось: оно становилось декорацией.
После смерти Томсона в 1897 году дворец перешёл его второй жене, затем сменил нескольких владельцев. Первая мировая война тем временем закрыла эпоху, для которой он был создан. В 1926 году виллу приобрёл город Ницца, чтобы разместить здесь музей изобразительных искусств. Жюль Шере

Год спустя барон Жозеф Витта передал городу более трёхсот произведений Жюля Шере с условием, что они будут представлены в новом музее, носящем имя художника. 7 января 1928 года бывшая частная резиденция открылась как Palais des Arts - musée Jules Chéret.
Получилась почти символическая смена декораций: дом, предназначенный для праздника, стал домом для искусства.
Нынешняя выставка «De la scène à la toile. Artistes & mondaines de la Belle Époque» удивительно естественно вернула этому дворцу его прежний мир. Не буквально, конечно: на стены вернулись его персонажи - актрисы и певицы, светские красавицы и художницы, княгини и звёзды café-concert, люди, для которых внешний образ был частью социальной роли.
Особая прелесть выставки в том, что значительная часть этого рассказа складывается из собственных собраний музея. И именно здесь небольшой музей преподносит сюрприз: за скромной известностью скрывается коллекция, способная без громких международных займов вызвать настоящее чувство открытия.
Одно из таких открытий - Мария Башкирцева. Для русского читателя её имя почти не требует представления: знаменитый «Дневник» давно стал частью культурной памяти. Но здесь она возникает прежде всего как художница. В автопортрете 1883 года Башкирцева изображает себя с палитрой, словно заранее настаивая на том, как именно её следует запомнить. А рядом лежит подлинная рукописная тетрадь её дневника, хранящаяся в Ницце. Литературная легенда внезапно становится почти осязаемой.
Совсем иной тип славы представляет Сара Бернар - одна из первых международных суперзвёзд новой эпохи. Её профиль в пастели Вальтера Спиндлера почти невесом, особенно если помнить, насколько грандиозным был публичный образ самой Бернар. Театр, фотография, афиша и светский портрет уже работали вместе, создавая знаменитость в современном смысле слова.
Жюль Шере показывает другой полюс этого мира - цвет, движение, театр и моду. Его Fagette, звезда café-concert, появляется в огромной белой шляпе с перьями. Головной убор в те годы был не просто аксессуаром: он становился частью публичного характера женщины. К 1910-м шляпы достигали фантастических размеров, украшались цветами, фруктами, драгоценностями, перьями, а иногда и целыми чучелами птиц. Belle Époque умела довести элегантность до эксцентричности - и остановиться ровно за мгновение до того, как она становилась абсурдом.
Ещё красноречивее портрет княгини Александрины Штирбей 1884 года, изображённой в фантазийном костюме эпохи Людовика XV, вероятно для маскарадного бала. В её юбку были вплетены настоящие свежие цветы, чтобы при движении они распространяли аромат. Иногда одна такая подробность рассказывает об эпохе больше, чем целая глава учебника.
Но у Belle Époque была и своя декадентская тайна. Лучше всего её выдаёт «Давид и Вирсавия» Гюстава-Адольфа Мосса 1906 года. Мосса, один из ярких представителей французского символизма и декадентского искусства начала XX века, переносит библейский сюжет в собственное время. Его Вирсавия - женщина 1906 года: сиреневое платье, украшения, на коленях огромная шляпа с виноградными листьями и пером. Она показана с непокрытой головой - жест гораздо более интимный для современника, чем кажется нам сегодня.
Чем дольше смотришь на картину, тем тревожнее становится её ослепительная декоративность. На одежде мужской фигуры возникают миниатюрные эротические сцены, а на ошейнике борзой прячется маленькая голова мертвеца - memento mori. За роскошью проступают соблазн, опасность и смерть. Праздник ещё продолжается, но тень уже вошла в зал.
И потому особенно точно рядом с этим миром звучит Рауль Дюфи. Его «Feu d’artifice à Nice, le Casino de la Jetée-Promenade» написан в 1947 году, когда знаменитого казино уже не существовало. Дюфи пишет не то, что видит, а то, что помнит: фейерверк, маскарадные фигуры, фантастическую архитектуру исчезнувшей Ниццы. В «Le Grand concert» 1948 года он снова возвращается к миру концертов и приёмов, пытаясь перевести музыку на язык цвета.
Это уже не Belle Époque. Это воспоминание о ней.
И здесь возникает, пожалуй, самая красивая особенность Musée des Beaux-Arts Jules Chéret. Он не просто показывает Belle Époque - он находится внутри одной из её сохранившихся декораций.
Когда-то по этой мраморной лестнице поднимались гости на балы. В этих залах звучала музыка, демонстрировали наряды, создавали репутации, обсуждали артистов и художников. Потом хозяева ушли, праздник закончился, дворец стал музеем. Но почти полтора века спустя он продолжает выполнять ту же странную функцию: всё ещё собирает вокруг себя красоту.
И, возможно, именно поэтому стоит иногда свернуть с привычного маршрута великих европейских музеев. Не потому, что небольшой музей должен соперничать с Лувром или Орсе. А потому, что он способен на другое - вернуть целую эпоху туда, где она когда-то действительно жила.
Карина ЗАЛЬЯНЦ